Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— А… Эй, мортусы!

Мортусы, взятые из тюрьмы каторжники, которым все равно не житье на вольном свете, и засмоленные от смерти, подходят к доктору.

— Возьмите эту собачку и привяжите особо… Она также подлежит карантинной выдержке…

— Вона, ваше благородие, не дастся, — пасмурно замечает мешковатый хохол.

— Как не дастся?

— Ни, не дастся, вона зле…

— Вот тебе на! — смеется доктор.

— Вона им, этим, чертам, руки покусае…

— Ничего, не покусает…

Приезжих вводят в визиторскую камеру. Тут тоже торчат черномазые, в образе эфиопов, мортусы.

— Прошу, господин полковник, раздеться донага, — обращается доктор к фон Шталю.

Немец повинуется, ворча себе под нос: «Сист абшёйлих»… Рыжий помогает ему раздеться, снимает с него рейтузы, сапоги, чулки и обнажает сухие щепки, обтянутые сухою кожею… Немец ежится…

— Ничего, прекрасно, тело чистое… язвенных знаков нет, — бормочет доктор, внимательно всматриваясь в сухую, пергаментную кожу немца. — А это что за синий знак под левым сосцом?

Немец конфузится…

— Это ничего, так себе, пустяки, господин доктор…

— Однако же? Я все должен знать…

— Пустяки… глупость молодости… это имя Амалия, моей супруги… выжжено… порохом натерто…

— О! Понимаю, понимаю… Довольно… Обмыть господина полковника и одеть в карантинное платье, — приказывает он приставнику с мортусами.

Раздевают и осматривают молодых сержантов, сначала широкоплечего атлета Грачева.

— О! Завидное, богатырское сложение… дыхательный ящик бесподобный, есть где поместиться легким и всему рабочему аппарату тела, — удивляется словоохотливый доктор. — А это что у вас на шее.

— Образок… память умершего друга…

— Умершего?.. Давно?..

— В мае, господин доктор.

— А где?

— В Бессарабии, у Прута, недалеко от Ясс, на привале…

— Гм… А какой болезнью?

— Гнилою горячкой, господин доктор…

— Гм-гм… Гнилою горячкой… с пятнами?

— Да, с пятнами…

— Быстро? Да?

— Да… скоро… очень… в два дня…

— Гм… И этот образок был у него на теле?

— Да, господин доктор… Я везу его к невесте покойного и к матери.

— Так-так… прекрасно… Это вы знаете, что везете у себя на груди? Чуму!.. Только благодаря вашему богатырскому здоровью вы еще ходите по земле с этим страшным талисманом на теле… Взять его и особенно рачительно окурить и выветрить (это к фельдшеру).

Грачев снимает с себя образок и отдает фельдшеру.

Упрямее всех оказался мешковатый хохол: уперся, как вол, и не хочет раздеваться…

— Раздевайся! Я тебе приказываю! — горячился доктор.

— Ни, ваше благородие, не треба…

— Как не треба! Что ты!

— Не треба-бо… не гоже воно… соромно…

— Вот чудак! Соромно ему… Как же все раздевались, и господин полковник, и офицеры?

— Та не гоже ж!.. Вони тут. (Хохол указал на полковника.)

— Я тебе приказываю… Слушай команду: долой платье! — скомандовал немец, на голом теле которого не оставалось никаких знаков полковничьего звания, и остался только командирский голос.

«Слушай команду» было магическим словом для упрямого хохла: он тотчас же сбросил с себя одежду и, вытянувшись в струнку, руки по швам (швов, правда, уже не было на голом теле), стоял колосс колоссом… Эка телище! Эка мускулы стальные: что за грудь и плечи! Недаром так млела и трепетала на этой каменной груди «чорнявенькая» и «кирпатенькая», тоже с богатырскими, только в своем роде, грудями, дивчина Горпина…

— Что за молодчина! — вырывается невольное восклицание доктора. — Да этого бронзового тела никакая чума не возьмет… Ну, молодец, братец!

— Ради стараться, ваше благородие!

Чего тут стараться! Сама природа постаралась сколотить такую грудь, такие мускулы, вырастить такую косую сажень… Хорошая была матушка, спородившая такое чадушко, да и природа, знать, была не мачеха, что вырастила, вылелеяла, выходила такое тело, славное молодецкое… Украина-матушка, хатка беленькая, чистенькая, садочек вишневый, вербы шумливые, «гаи зелененьки», поля цветливые, солнышко жаркое да приветливое, реки с берегами густолозыми, ночи чудные, песни дивные, вот что вырастило, выхолило этого детину бронзового… Это не то что вот москали с дубьем, что живут как козы голодные, как «коза-дереза».

Як бигли через лисочок,

Ухватили кленовый листочок,

Як бигли через гребельку

Ухватили воды капельку —

Тилько пили и йили…

А он и ел вдоволь, и пил воду из чистой «криницы»…

— Ну, молодец! В гвардию бы такого…

— Я и везу представить его светлейшему, — самодовольно заметил немец.

— Отлично! А как тебя зовут?

— Василием… Василий Забродя, ваше благородие.

Начался процесс обмывания водой с уксусом. После обмыванья на приезжих надели казенное карантинное платье, на офицеров потоньше, а на солдат потолще; а снятое с них платье обозначили особыми номерными ярлыками и сдали для окуривания и проветриванья в особых курительных сараях.

На дворе слышится хохот и собачий лай. Это мортусы хотят лишить свободы полковую Маланью, которая так же упряма, как и ее любимец Василь-Забродя…

— От бидне цуциня… шоб им гаспидам, руки покусало! — ворчит добрый хохол.

Из визиторской камеры приезжих повели через двор в самый карантин, в тот огромный параллелограмм, который разбит был на маленькие параллелограммики.

Полковника с сержантами доктор ввел в крайний дворик и объяснил им его расположение и все, что нужно им было знать.

— Вот здесь, господа, на дворе, вы будете гулять в ясную погоду…

— Есть где разгуляться! — невольно заметил Грачев.

— По две квадратных сажени на персону приходится, конечно, немного!..

— Это гроб…

— Ну, уж и гроб… Помилуйте… Гроб теснее… А вот у вас крытая галерейка, там сидеть в ненастье… А вот милости просим в покои, добро пожаловать, господин полковник.

Немец следовал за доктором молча, насупившись… В карантинном платье он смотрелся совсем не храбрым полковником, который еще недавно дрался на Дунае с турками.

Они вошли в домик в два окошечка.

— Вот ваши койки, жестковаты, правда, но чисты… Вот скамеечка, тут и вся кухня ваша… Только уж извините, господа, вы сами должны быть и поварами для себя.

— Как? Почему так?

— С этого момента, как я ввел вас в это помещение, вы разобщаетесь со всем миром. К вам ни одна живая душа не смеет входить, кроме меня и фельдшера. Провизию вам будут вносить в ту вон калиточку, ключ от которой у меня, и ставить на землю, а уж готовить извольте вы сами. Вода проведена к вам в особый чан. Порции я вам пропишу хорошие, провизию питательную, вы заживете припеваючи…

— Что ж мы будем тут делать? — с досадою спросил полковник.

— Всё что угодно…

— То есть, как же? И читать?

— О нет! Да и читать у нас нечего… Во всей Коломне я видел один истрепанный нумер «Трудолюбивой пчелы», но и тот сюда не